?

Log in

Living · without · songs · and · flowers


Oh, how we laughet

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *

Осенняя тетрадь сумасшедшего (алая)

Грехопадение

Они приходят ко мне, и они не люди, это чувствуется по силе, которая из них исходит. Но они и не сон, хотя и приходят во сне, они чужеродны ему, они пришли в мой сон извне. Я ни разу не видел их взгляда, их глаза всегда закрыты неуклонной чернотой шляп. У них острые птичьи носы обитателей еврейского квартала, надменная нить рта кажется лишь намеченной резцом Создателя. Они одеты в черные пальто, и только их перчатки белеют. Они приходят, чтобы смотреть на то, как я распростерт, раздавлен, распят их присутствием в моей вотчине – в моих снах. Я корчусь как червь, я лежу голый, вымазанный в бурой земле. А они стоят надо мной и изредка переговариваются на каком-то каркающем, непонятном мне диалекте идиша. Я понимаю лишь отдельные слова, они говорят о сказках. Иногда мне удается вскочить, побежать, но земля хватает меня за ноги, а они все время за моей спиной, они не двигаются, нет, но это уже не мой сон. Они правят снами, они Сказочники, они рассказывают Осенние сказки.

Кружились листья на пыльном ветру. Твердо-серое небо, скрюченные облысевшие деревья – все предвещало дождь, но дождя все не было. Я устало брел по пустым улицам. Люди редко попадались на моем пути, да и те бежали в сторону теплых и неприступных домов. Город всецело принадлежал Осени.  А я все шел куда-то, спотыкаясь и отшатываясь от обезумевшего в кривых переулках ветра, словно чужая тяжелая воля гнала меня. Спустился вечер, через разрывы в облаках прорывался багрянец, окрашивая город в цвета мертвенного опустошения. В кривых улочках, в тупиках началось движение – это тьма почувствовала свое время. Я замерз и устал, ветер вырывал последние силы. Зажглись фонари в смутной надежде осветить хоть что-нибудь. Я прижался к стене, посмотрел на небо. Первая, металлическая, капля дождя упала на мое лицо. Вдруг, из соседнего тупика переулка, словно зародившись там, вышел человек в черном пальто. Лицо его скрывала тень. Незнакомец подошел ко мне вплотную и сказал: «Там!» - и взгляд мой метнулся вслед за указующей рукой в белой перчатке – «Там за углом рассказывают сказки!..» И я безысходно повлекся в указанном направлении, и немного моей воли было в этом поступке. Я увидел узенькую лестницу, спустился по вытертым ступеням и остановился. Передо мной была облупленная дверь когда-то крашенная в зеленый. Из-под опавших хлопьев краски выглядывал, демонически подмигивая, исконный ржаво-рыжий цвет павших листьев. И тут страх, страх животного, которое понимает, что не убежит от пожара, но все равно бежит, страх поймал меня, придал мне силы, и я побежал, не глядя, и только когда я оказался дома, алое мерцание лесного пожара оставило мой мозг.

Теперь в моих снах есть только зеленая дверь, все сны пронизаны невозможностью толкнуть ее, обреченным бессилием калеки. Где-то слышен смех, я не понимаю, сплю я или бодрствую, наяву или во сне я стою перед этой дверью. Я даже не могу понять, было ли раньше какое-то различие между сном и реальностью. Казалось, только что это был сон, но вот я почувствовал бритвенный ветер, такого не бывает во снах, в моих снах. Я закрываю глаза и вижу свою комнату. Может, на самом деле, я всегда стоял перед этой дверью,  может вся остальная моя жизнь была сном? Я открыл глаза и вновь увидел свою комнату, значит, на этот раз сном была дверь. Я оделся и вышел в ночь. Зов Осени точил мою душу, впивался в нее, прогрызал в ней ходы. Я шел через сырость и тошноту, через тусклый ночной город. И я знал, куда приведет меня моя прогулка, я боялся этого места, этой двери, и все же меня влекло туда, я лишь надеялся, что на этот раз я совладаю со страхом. И вот я вновь здесь, я узнал эти переулки, сейчас наполненные живой, пульсирующей тьмой. Вот и лестница… Я толкнул дверь и вошел в подвал, освещенный лишь тусклыми свечами. Вдоль стен стояли люди неотличимые от того, который указал мне путь сюда, неотличимые от тех, кто приходил ко мне во снах. Лишь одна фигура выделялась, внешне такая же, но в ней ощущалась некая внутренняя сила, значимость. Обреченность, печать вечного умирания, печать Осени. И то была Осень не внешняя, пришедшая, но, казалось, эта фигура есть средоточие Осени, источник Ее. Я вышел на середину комнаты, нашел взглядом главную фигуру, склонился перед ней в глубоком поклоне.  «Я расскажу  тебе сказку о Черных Птицах» - голос раздавался отовсюду, и одновременно с этим чувствовалось, что он исходит только от одного из присутствующих в подвале. И он начал свой рассказ. «Когда-то, давным-давно, когда рыбы еще разговаривали, а люди еще молчали, миром стали править Черные Птицы – слуги Осени. Они правили жестоко, но справедливо. Но в сердца людей закрались Зависть и Злоба. Люди объявили войну Черным Птицам, не зная, что тем самым они ее уже проиграли. Они пошли против своей природы, против своего предназначения, против Создателя. И в этот момент в сердце каждого из людей появилась Черная Птица, пока спящая, но достаточно одного прикосновения, и она проснется». На этих словах рука его коснулась моего лба, каким-то непостижимым образом он превратил реальность в сон, и, насмехаясь над пространством, оказался рядом со мной.

Я открыл глаза, увидел свечу на столе, отсыревшие стены, продавленное кресло – этот подвал был очередным сном – но я еще чувствовал прикосновение руки затянутой в ткань. Да и одежда моя заляпана свежей грязью – значит, это был не сон. Я встал, прошел к зеркалу, в нем отразилось мое лицо, немного помятое, в венчике спутанных волос. Я уже собрался отвернуться, как мое лицо начало искажаться. Мой нос вытягивался и заострялся, лоб и подбородок, напротив, уменьшились в размерах. Я почувствовал адский зуд во всем теле, бросился на стену в слепой попытке остановить его, но это привело только к тому, что и внутри меня началось движение, смещались кости и внутренние органы, лопалась кожа, а я продолжал метаться по узкой комнате-гробу, оставляя кровавые пятна на стенах, полу, потолке. Наконец плоть моя окончательно превратилась в мешанину сырого мяса, волос, лоскутов кожи, и природа начала формировать из этой трепещущей живой глины нечто новое. Это сопровождалось новыми взрывами боли, и я начал сучить по  полу руками-крыльями, и теми отвратительными кожистыми когтистыми отростками, в которые превратились мои ноги. Во все стороны разлетались только что отросшие черные перья, вяло кружились по комнате, опускались на окровавленный пол.

Теперь мои трансформации уже не сопровождаются такой болью, они проходят почти незаметно. Моя жизнь, наконец, обрела рутинную неизменность широкой реки. Из нее исчезли печали, из нее исчезла страсть. В ней остались маленькие, но поверьте, вполне достаточные радости: темными ночами кружить падшие листья взмахами черных крыльев, да стоять над извивающимся в бурой земле человечишкой, и обсуждать какую сказку мы ему расскажем.

Tags:
* * *

Любовь из проволоки

 

В маленьком городе, воздвигнутом непонятно кем и зачем на краю пустоши, пошел дождь. Маленькие невзрачные люди, единственные жители этого города, немного испуганно попрятались под зонты и крыши, они не понимали дождя, в их утлой жизни не было для него слов, а значит и места. Иногда, впрочем, среди серых фигур обывателей, сквозь марево дождя между громадами дилижансов, которых из-за игры воды и глухого фонарного света можно было принять за экзотических слонов, скользили, скакали, прошмыгивали мокрые, взъерошенные, чудом ускользнувшие в медленной сутолоке дождя от надзора родителей и полисменов, дети и карманные воришки.

Наверное, по этому описанию вы могли решить, что это был обыкновенный скучный дождь, из тех, что посредственные литераторы обзывают свинцовым. Хочу вас заверить, вы ошиблись.

Этот дождь был настоящим бесчинством, в нем была и ярость, и насмешка, просто чтобы это заметить, нужно было поднять глаза высунуться из-под зонта. Из облаков проливался лунный свет, изменяя и преображая все наравне с дождем, редкие вспышки зелено-фиолетовых молний рассказывали деревьям о курящих ангелах, спящих женщинах, муках и радостях небесных, и сады вторяли им, шумели ветром тайные ответы, отправляли их вверх с птицами. Сады и небеса наслаждались единством, сливаясь в одной любовной горячке, лаская друг друга ветром, и дождем, и очищением. Люди, да и город не существовали для них.

 Утром жителям города надо было идти на работу, и они обречено, серыми тенями, выскальзывали под тугие струи дождя. Встречая знакомых, люди вяло здоровались, и хотя и поражались бледностью собеседника, но сил на то, чтобы осведомиться о его здоровье у них уже не было. В прочем и в обычные дни жители города не особо расточались на любезности, не то чтобы они были не вежливы, скорее не уверенны, необходимость говорить нечто, не имеющее внутреннего смысла, властное лишь формой, повергало людей в смятение,  а дождь лишь добавлял нечеткости происходящему, размытости бытию.

К середине дня смятение перешло в страх. Городу уже нечего было противопоставить осаде дождя. К середине дня с потолков посыпались мутные вереницы капель – это крыши уже начало размывать. К середине дня по улицам повлеклись мутные потоки, унося за собой мусор и забытые игрушки – это система канализаций переполнилась водой. Люди не могли попасть домой, они лишь забирались на верхние этажи зданий, и, прижавшись к холодным стеклам, позволяли своим губам шептать тяжелое слово «наводнение». К вечеру уровень воды перестал подниматься, дождь умерил свои старания, он стал тише, мельче, и хотя ему еще далеко было до тихой  мороси, он стал более вкрадчивым, более нежным, он уже тихо шептал земле о аде и рае, о розовых отсветах солнца на громадах облаков, о мерцающей ртути ночных городов… Впрочем, с потолков уже струилось-журчало, уже сбегали по стенам ручьи, смывая краску, размывая мебель, смешиваясь со слезами. Люди с изумлением видели то, что, каким казалось, они давно, даже всегда знали – сущность вещей, суть города, которая оказалась совсем не той, которую они ожидали увидеть. Из-под кирпича и дерева, штукатурки и перекрытий показался каркас – словно неумелая детская рука сплела его из медной проволоки. Странные, неправильной формы переплетения освобождались, срывали с себя мягкий и податливый покров привычной реальности, также просто как человек за обедом снимает с кости куски разваренного мяса. В людях не осталось страха, в них осталась только сладость сожаления о том, что вся их жизнь, все их чаяния и метания – это все только проволока и ничего более, внутри не содержалось ничего сокровенного…

К утру вода спала. Размывая облака, словно обрывки мыльной пены, обозначило себя солнце. Теперь у него не было препятствий, оно осветило грязных людишек, которые судорожно цеплялись за верхние линии проволочных зданий, удивленных городских собак, непонятно как и где переживших потоп, маленькую кучку сумасшедших, которых уже ничего не держало в стенах этого мира, солнце высвечивало бурую землю там, где еще вчера был бетон, но вот из нее уже выглядывают ярко зеленые листочки, суетливо распускаются почки на непонятных растениях оплетающих проволочные каркасы. Цвета бутонов непонятных растений поразили бы и Вас, мой читатель, если только вы не бывали в тропических странах. Эти цвета были очередным безумным словом природы, они являли собой ту невозможную яркость, присущую обычно рукотворным творениям, словно эти цветы были созданы впечатлением от кошмаров Иеронимуса Босха и Говарда Лавкрафта. Приблизившись к цветам, люди хотели коснуться их, но ощутили пряный запах. И сладострастие смерти накрыло их. Весь день в городе стояла тишина, лишь запах разливался по пустым улицам. Вечером поднялся туман, укрывая проволочные дома, создавая ощущение, что они начертаны на тумане детской рукой, вечером взошла почти полная луна, дарующая туману странное, чуть синеватое свечение. Ночью, разрывая тишину, хрипловато зашептала музыкальная шкатулка, рассказывая небу о городе из проволоки.

 

Current Music:
Xiu-xiu
* * *

Птицы.

От реки опять поднимался туман. Он был повсюду, покрывал все как снег. Изредка отдельные островки тумана уносило в небо, испещренное черными птицами. Пахло плесенью и немного корицей. Пахло застиранным бельем.

 Солнце еще не всплыло из хлопьев мыльной пены, покрывшей видимый человеку мир. Он был сед, этот человек. Он был измучен. Из тумана выплывали редкие деревья, деревья напоминающие деревья из военных хроник, из-за какой-то затертости, туманной нечеткости. Ворон было предостаточно, на деревьях висели удавленники с выклеванными глазами.

А человек шел домой. И все меньше и меньше он ожидал увидеть его невредимым. Человек аккуратно обошел перевернутую машину, из-под которой торчала полуразложившаяся рука. К предыдущим запахам прибавился запах гари. Странной отсырелой гари с кислым металлическим призвуком.

Но вот взошло солнце, холодное белое солнце. Но туман все-таки начал рассеиваться. И вот перед остановившимся человеком начали проступать, как проступают фотографии сделанные на полароид, очертания деревни. Сначала в глазах странника загорелось что-то, но быстро погасло. Впервые за пол года отступили запахи, когда человек увидел что деревня была нарисована углем на клочках тумана. Человек стоял и смотрел на сгоревшую деревню, в расползающемся тумане. И запах, запах горелого мяса не ощущался им. Запахи пропали вообще. И птицы кружили над его головой. Черные птицы кружили. Птицы… МЕРТВЫЕ ПТИЦЫ.

 

 

Current Location:
Pedro
Current Music:
Red
* * *
Ведь я молчание.
                           Я мера.
                                         Я критерий...

этим окончились бесславные попытки написать стихотворение......

* * *


Это мое с _david_watts творение. старое.


Эмоциональный ремонт
.

Сергей был крайне удивлен. Удивлен тем, что его жена и сын повесились. Первые десять минут после того, как открытие было сделано, он стоял в полном ступоре. Затем повалился на пол и зарыдал. Но потом, что-то вспомнив, прошел на кухню, вернулся в комнату, держа на вытянутой руке царапающуюся кошку, и подвесил ее на телефонном шнуре рядом с другими удавленниками. Затем, с диким криком выбежал из квартиры, не надев даже куртки, сбежал по лестнице и вылетел на улицу.

На улице разливалось тепло. Трупы уже начали пованивать. Снаружи, в закрытое окно, билась дура-муха. Поднимался вечер.

«А теперь пора КУПИТЬ СЫРКУ» - прошипел Сергей сжав кулаки. В районе было два хороших магазина, где можно было купить любимый Сергеев сыр – одним заправляли «какие-то иудеи», как называл их Сергей, в другом была мерзкая продавщица огромная Марфа, которая неоднократно с ним грубо заигрывала, что раздражало. И Сергей выбрал «каких-то иудеев». Хотя бы потому, что фамилия Сергея была Гуревич. И вот, он смело входит в магазин «Коган и сыновья» и говорит: «300 грамм пошехонского, и 200 грамм тильзитера.» Странный человек в черном лапсердаке спросил: «250 рублей, беседер?» Это было дороже чем у толстухи Марфы, но уж очень неохота было ему туда идти. Сергей расплатился, и собрался уже было уйти, но продавец вдруг повернулся и отошел в подсобное помещение. Тогда Сергей приспустил штаны и помочился в угол со словами: «Хоть я и Гуревич, ненавижу вас жидов!». И, прихватив с прилавка мандарин, вышел на улицу.

Медленно направился Сергей в сторону своего дома. Поднимаясь на свой третий этаж, он развернул сыр. Он зашел в квартиру, откусывая первый кусок. Уселся в кресло пережевывая его. Уставился на кошку откусывая второй кусок. На жену откусывая третий, на сына – четвертый. Меланхолично жевал Сергей, меланхолично смотрел. Но вот сыр начал подходить к концу. Сергей занервничал, забегали его глаза, застучали зубы. Но тут взгляд его остановился на мандарине. Он сжевал его в один момент, вместе с кожурой. Тьма поднялась, Сергей вскочил, закружился в светлых осенних листьях, в уродливых подергиваниях трупов, во всех смехах и смешках человеческих, и, наконец, все это провалилось в бездну.

Current Mood:
Муторно
Current Music:
100 лет одиночества
* * *
* * *

Я покажу тебе страх в горстке праха
Т. С. Элиот. Бесплодные земли.

Правда

Правда.

Правда это свет фонаря отраженный в глазах.

Правда это свет уличного фонаря отраженный в глазах кошки, которую переехал грузовик, груженый кирпичом.

Фонарь – истина.

Кирпичи иллюзорны.

Грузовик реален.

И я реален; отраженный в глазах кошки, которую переехал грузовик, груженный кирпичом; отраженный в мокром асфальте, в мокром от крови асфальте.

Все остальное – ложь.

И бога нет в этом городе, в этом мире отражений, где после смерти лишь пустота.

Здесь.

Где кошку.

Переехал.

Грузовик.

Current Mood:
Муторно
Current Music:
100 лет одиночества
* * *
Гефсиманский сад 


Посвещается Марие Богдановской: Я говорю ей спасибо


Холодный рассвет осветил бледность яблонь. Налетел ветер, бурый от пыли. Старик брел между деревьев, брел в сторону рассвета. Он дошел до обрыва, которым заканчивался яблоневый сад, последний раз дотронулся до мутной масляной шероховатости яблоневой коры, и, оттолкнувшись руками от древесного ствола, упал в бездну, которая была темной не только для него, слепого от времени и бесконечного ветра, но и для всех жителей деревни. Но теперь деревня опустела, по крайней мере до ближайшей весны, старик был последний, кто прошел обрывающейся в бесконечность дорожкой яблоневого сада. 
Упала первая снежинка, упала на старую скрученную яблоню, похожую на одну из олив Гефсиманского сада. Да она и была, наверное, одной из олив Гефсиманского сада. Ибо Гефсиманский сад – это не только пяточек земли у стен Иерусалима, некоторые сады, как яблоневый сад на обрыве, так же становятся им по странной прихоти природы. За первой снежинкой последовала вторая, и третья, и вскоре сад, и деревня, и весь мир были покрыты зимним покровом, бесконечным, так как некому было считать.
Через несколько веков, а может минут, на мгновенье разошлись тучи, и солнце полилось в эту щель, и размыло тучи, так воде хватает малой трещины, чтобы разрушить плотину. Началось суматошное таяние снега, воздух окрасился теми непонятными и одновременными запахами тлена и первых цветов, запахами смерти и жизни, которые всегда свидетельствуют о приходе весны. В яблоневом саду уже стали появляться первые почки, когда весенняя феерия докатилась до деревни. С карнизов и крыш повисли нитки капель, обезумевший ветер носился за своим хвостом по еще пустым улицам. Но вот уже послышались первые людские перешептывания, начали метаться по стенам и лужам тени-отражения. Не люди, нет пока только их отголосок, но скоро и они появятся, начнут новый круг смерти-рождения, начнется очередной виток бесконечной спирали. Бесконечный до поры до времени, до того, как через несколько веков, а может минут, не застучат топоры в яблоневой роще над обрывом, до тех пор пока не будет срублен Гефсиманский сад…
* * *
1. И все-таки хорошо что есть психи, что бегут за мною с гвоздями, напильниками, зубоврачебными ортопедическими креслами, что хотят меня продырявить, распять, пригвоздить, ибо этим они обрекают меня на вечное движение вперед, назад, по кругу, и еще раз по веселенькой петле Эскалатора. Когда-нибудь они меня конечно догонят и я получу свой тяжелый крест, с синей печатью казенных органов, мне укажут путь до ближайшей горы, необязательно, совсем необязательно Голгофы. Конечно и мне не суждено доехать до Петушков, и я получу несомнненый Ерофеевский штырь в горле. Но пока я бегу, каждую секунду погружаясь в новую свето-тьму - какафонию образов-звуков, и я не смею оглядываться, чтобы не увидеть оскал, чтобы не увидеть как наконец затягивается натужная петля Эскалатора, я бегу И Все-таки ХОРОШО.
2. И нарушать безмолвие, чтобы слышать как оно рассыпается маленькими осколочками льда, которые когда-то кто-то назвал презанятненьким словом Любовь, конечно так же бессмыслено как бессмертие. Но вот, за звоном ледяных колокольцев следует чье-то натужное хриплое дыхание-выкрик, и чувство родного, но навсегда утраченого: чувство совести, чувство Родины - все это уплывает в трубы, и тебе уже ничего не видно, или видно ничего, или еще какие крамольные вещи с тобой творятся на этом темном пустыре. Который кто-то когда-то назвал одним презанятненьким словом...
Current Mood:
Donkey
* * *